Четверг, 19 октября 2017  RSS
Четверг, 19 октября 2017  RSS
Белоруска корнями, петербурженка душой. Воспоминания Короткевич Лины Ивановны
10:57, 14 сентября 2016

Белоруска корнями, петербурженка душой. Воспоминания Короткевич Лины Ивановны


tddlz8mtk0На память мне бабушка выткала полотенце и по краю крестиком вышила такие слова: «Нам жизнь дана на добрые дела».

Я не читала «Блокадную книгу» А.Адамовича и Д.Гранина – не могу решиться. Но однажды по радио слышала отрывок, написанный по воспоминаниям девочки. вывезенной из Ленинграда 1941-1942 года Там говорилось о том, как мать уезжает из города с дочерью девяти лет, оставив в пустой, холодной квартире четырнадцатилетнего сына. Она не ладила с мальчиком. Посылала его за хлебом, а он не мог донести кусочки до дома и съедал немного от того малого, что получал по карточкам. Выехав из Ленинграда с дочкой, мать умерла, а девочка всю жизнь вспоминает брата. Она не может понять, почему мать оставила его и уехала только с ней….

Отрывок потряс меня своей невероятностью, всколыхнул воспоминания давних лет о нашей с мамой жизни в блокаду. Тогда я и решила, что обязана написать о том, что осталось в моей памяти о блокадном времени…

Мама не любила говорить о блокаде. На мою просьбу записать то, что помнит. она всегда отвечала: «Не могу!» И все-таки после долгих убеждений она принесла мне зеленую школьную тетрадочку, но в ней оказались исписанными только три листка. Там кратко, без подробностей, как отчет о деловой командировке, было рассказано о блокаде.

– Так мало? Как в газете! А где же подробности?

– Я не помню подробностей. Это больно! Помню, что было слишком тяжело, страшно, темно и продолжалось это очень – очень долго… Не знала, выдержу ли, боялась упасть на улице, умереть… Ведь и вы бы тогда погибли…

tddlz8mtk0

Лина с мамой

В 1941 году мне исполнилось девять лет. В конце мая мне исполнилось девять лет. В конце мая закончился первый в моей жизни учебный год. В то время в первый класс принимали с восьми лет. Обычно мама отвозила меня на все лето к дедушке и бабушке в Белоруссию. В тот раз отъезд наш почему-то все откладывался. Дома стояли уложенные чемоданы, для деда было припасено несколько килограммов припасенного сахара – он любил пить с ним чай. Очень рано утром он ставил самовар, вприкуску пил чай – стакан за стаканом – и уезжал на велосипеде на работу строить мосты и дороги.

Первый день войны мы с мамой встретили на пляже у Петропавловской крепости. Воскресенье, нагретые солнцем гранитные стены, теплый песок, холодная невская вода… Когда по радио объявили о выступлении Молотова, пляж замер. Казалось, все остановилось. Голос из репродукторов перекрывал шум машин и трамваев на Кировском мосту. Люди слушали, молча, быстро собирались и уходили. Всюду было слышно слово: «ВОЙНА».

Для меня представления о войне ограничивались рассказами об озере Хасан, Халхин-Голе и недавней победе над финнами. Не было у нас тогда ни бомбежек, ни обстрелов. только в городе было введено затемнение. Обычный ритм жизни ничем не нарушался.

Теперь сразу все стало иначе. Белоруссия, куда мы так собирались, была оккупирована. Там остались наши родственники. Не хотелось верить, что по бабушкиному фруктовому саду ходят враги. что там убивают людей…

Первая в моей жизни бомбежка осталась в памяти ярче других, потому что страшно, непередаваемо страшно, как никогда потом за всю жизнь. Рев самолетов, грохот зениток, дрожание стекол и взрывы, от которых качается дом… Мама держит меня за руку. Мы выходим, спотыкаясь в  темноте о непривычные углы, пороги, на черную лестницу. Тьма наполнена шорохами. дыханием людей. на ощупь спускающихся вниз в бомбоубежище. Кажется, что шевелится сам дом. В шепоте голосов – ощущение неуверенности и общего страха. Хочется скорее туда, где свет, но в темноте все идут очень медленно…

В подвале слабая лампочка. Непривычно видеть сразу так много людей из нашего дома. Кто с чемоданчиком, кто в пальто, кто в халате. Раза два во время бомбежек мы с мамой спускались в  подвал. Потом перестали. Сидеть в мрачном подвале и прислушиваться, не кончилась ли бомбежка – превращалось в бесконечное хождение вниз и вверх ночью. Мама сказала, что бессмысленно так тратить время По возможности. нужно вовремя укладываться спать, а дома делать что-то полезное. А в подвале – только ожидание и никакого дела. Она сама никогда не сидела без дела и терпеть не могла безделье в других, особенно во мне.

На своих трех листочках мама пишет, что сушила очистки от картошки и всякие корочки. С лета она оставила маленькую бутылочку прокипяченного подсолнечного масла и не велела до него дотрагиваться. Все сказанное мамой становилось для меня законом… в своей же зеленой тетрадочке мама записала, что в декабре 1941 года все ее корочки и сушеные очистки уже закончились. Тема пиши нами молча обходилась. Еды нет – ее нет ни у кого, кто остался в Ленинграде. А зачем просить то, чего нет? Нужно читать, что-то делать, помогать маме… Помню, уже после войны мама в разговоре с кем-то сказала: «Спасибо Линочке, она никогда не просила у меня есть!».

Перед войной мне купили пианино «Красный октябрь». Учительница музыки жила довольно далеко. Дважды в неделю я должна была ходить на уроки. Идти одной было неуютно и страшно. Но мама сказала, что надо учиться, и я ходила. Не имело значение, был ли тогда обстрел или воздушная тревога. Если не было в данный момент – значит. будет через полчаса. Когда из репродукторов неслось частое тиканье метронома, улицы пустели. Где бегом, где с деловым видом я пробиралась на урок. Дежурные и дворники требовали, чтобы все прохожие отправлялись в бомбоубежища. Вид девочки с нотной папкой в руках вызывал недоумение. Меня старались поймать, отправить в укрытие, что-то спрашивали… Я увертывалась и упрямо пробиралась вперед. Если попадешь в какой-нибудь подвал, придется сидеть там, пока по радио не проиграют отбой. Значит, я задержусь, мама будет волноваться. Солнечным днем я всегда старалась идти по теневой стороне. Мне казалось, что в тени безопаснее – не так заметная я на фоне серых стен и асфальта…

… В нашей школе ребят становилось все меньше. Заниматься было почти невозможно: обстрелы, налеты, часто гас свет, а темнеет осенью очень рано. В конце октября, когда выпал снег, мама отводила меня в подвал дома в псевдорусском стиле по улице Некрасова. Там собирались для занятий второклассники. Когда в один из дней пришло только трое, учительница сказала, что больше мы собираться не будем…

Так я осталась сидеть дома. Гулять меня мама теперь не отпускала. Короткие, хмурые дни, долгие вечера и ночи слились в нескончаемое чередование налетов и  обстрелов. Время наполнилось сообщениями о положении на фронтах, тиканьем метронома. Очень досадно бывало, когда прекрасная детская передача по радио прерывалась сообщением об очередной бомбежке или обстреле. «ТомСойер», «Дети капитана Гранта», «Капитан Немо»… Черный репродуктор у нас никогда не выключался.

atq5a5-drue

Связь времен: Блокадный Ленинград — мирный Санкт-Петербург

В первую блокадную зиму мама меня никуда не выпускала, и я оставалась практически все время одна с сестренкой. Мама всюду ходила сама. Она уходила надолго, часто на весь день: на дежурство, в очередь за хлебом, по воду, за дровами, за какой-нибудь едой. Мама пишет: «Идешь по улице и видишь трупы, иногда уже полузанесенные снегом. Жутко. Обратно пытаешься возвращаться другими улицами, но и там не лучше… ». Это только кажется, что блокада – просто сидение, пережидание в холоде, под обстрелами и бомбами, без воды, хлеба и света. Да, блокада осталась в памяти как время, когда было темно, как будто не было дня, а была только одна очень длинная, темная и ледяная ночь.  Но среди этой тьмы была жизнь, борьба за жизнь, упорная, ежечасная работа, преодоление. Каждый день нужно было носить воду. По воду ходили сначала на Фонтанку, затем – на Неву. Носить вожу нужно было каждый день. Люди брали воду и медленно несли ее, кто в чайнике, кто в бидончике. Если в ведре, то далеко не в полном. Полное ведро было не по силам…

За хлебом нужно было стоять очень долго. По карточкам хлеб выдавали только в магазине. Внутри магазина темно, горит коптилка, свеча или керосиновая лампа. На весах с гирьками продавщица взвешивает кусочек очень внимательно и медленно, пока чашки весов не замирают на одном уровне – 125 граммов должны быть вымерены очень точно. Люди стоят и терпеливо ждут – ценен каждый грамм, никто не хочет потерять и доли этого грамма. Что такое грамм хлеба? Это знают только те, кто получал блокадные граммы. Теперь такие 125 грамм хлеба берут за копейку в столовой и без сожаления выбрасывают, не доев…

Представить себе положение Ленинграда могли только те, кто знал город. Средняя Рогатка, Кировский завод, Пулково. Невский пятачок… Уже после войны я ощутила, насколько это все было рядом и близко…

Мама тогда уже не ходила на работу. Ей организация эвакуировалась. Тушить зажигалки на крышах и чердаках она не могла, и мы с ней дежурили в помещении домовой конторы. Там были телефон, толстые книги, тяжелая механическая сирена. Когда объявлялась тревога. нужно было прокрутить ручку этого механизма, и по дворам разносился сигнал опасности. Дома нашего квартала пока еще были целы. По телефону спрашивали, как у нас дела, сообщали адреса пострадавших зданий. Дежурить было интересно, и главное, осознавались ответственность и участие в общем деле…

Первый салют в честь прорыва блокады мы смотрели с мамой и сестренкой на Нижнем Лебяжьем мостике. Идти дальше к Неве не было сил. Яркие сполохи над Невой в темном небе. Снег становился то розовым, то зеленым. Такое было впервые. В тот день пушки стреляли от радости. Салют был предвестником близкого победного часа, конца страданий и горя. Многие плакали, и мама тоже. А до конца войны оставалось еще полтора года…

В Ленинграде появлялось все больше пленных немцев. Группами их водили на различные работы. Они разбирали развалины, работали в подвалах, что-то чинили. Плен у русских был для них избавлением от смерти. С немецким тщанием и нарочито медленно выполняли они назначенную работу. Точно по часам устраивались на обед, по часам принимались за работу.

Война закончилась. Кинохронику Парада Победы бегали смотреть по много раз. Не узнать теперь в разросшихся деревьях тех тонких саженцев лип и яблонь, что сажали мы, школьники, в Московском и Приморском парках Победы.

Когда меня спрашивают о самом счастливом дне моей жизни, я говорю, что это был день Победы 9 мая 1945 года. Никогда я не видела потому людей более счастливых лиц. И город наш не сдался. Не сдался благодаря тому духу, упорству, вере людей, что были в городе и на фронте. Это было захватывающее ощущение счастья.

jsl3pcv4otq

Связь времен: Блокадный Ленинград — мирный Санкт-Петербург

 

 

 

 

 

 

Об авторе: Admin


© 2017 Русь молодая — Молодежь Союза — Информационный портал
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru