Воскресенье, 19 ноября 2017  RSS
Воскресенье, 19 ноября 2017  RSS
Эти дни в Ленинграде… Воспоминания Ольги Берггольц об освобожденном городе на Неве
22:25, 19 сентября 2016

Эти дни в Ленинграде… Воспоминания Ольги Берггольц об освобожденном городе на Неве


001429…Вечером 27 января 1943 года в Ленинграде прозвучал первый салют в честь окончательного снятия вражеской блокады. То был 876-й день после начала фашистами блокады Ленинграда 8 сентября 1941 года.

На следующий день ленинградцы стирали со стен домов надписи: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» – обстреливать город немцы уже не могли.

snyatie_blokadi_1024-4

Огневая линия фронта отходила все дальше на запад. К концу февраля наши войска очистили от гитлеровцев всю Ленинградскую область, ряд районов Калининской области и вступили на земли Эстонии. В этих боях наши войска разгромили 26 дивизий, из них три дивизии врага были уничтожены полностью…

001429

Ольга Берггольц (3 мая 1910 года, Санкт-Петербург — 13 ноября 1975 года, Ленинград) — русская советская поэтесса, прозаик. В годы Великой Отечественной войны оставалась в осаждённом Ленинграде. 3 июня 1942 года Ольге Берггольц вручили медаль «За оборону Ленинграда»

…. В Ленинграде – тихо. Это так удивительно, так хорошо, что минутами не верится даже…

А когда подумаешь, что это не та коварная, зловещая тишина, которая устанавливалась между обстрелами и не радовала, а томила душу, то хочется смеяться и плакать от радости и обязательно сделать что-нибудь хорошее…

Ведь так недавно, ночью 22 января, на улицы города еще ложились снаряды. Вслушавшись, мы определяли: огонь ведет одно оружие, оно било с продолжительными интервалами – в 12-15 минут, било в один и тот же квадрат, и конечно, тяжелыми снарядами. По ночам фашисты вообще использовали только тяжелые фугасные: люди спали за толстыми стенами своих домов; для того, чтобы убить их, надо было вломиться к ним в дом. Почти до утра были слышны через каждую четверть часа тяжкие взрывы и скрежещущий гул обвала.

И слышать это было особенно больно. Ведь уже были взяты нашими войсками Красное Село, Ропша, Стрельна, Урицк, Дудергоф – места, откуда враг особенно интенсивно обстреливал Ленинград, и мы знали – наши войска идут дальше, ведут бои под Пушкином и Гатчиной.

Мы знали – врага громят, гонят, считанные минуты остались для него под Ленинградом, но где-то еще в глубине ночи стоит его последняя пушка, достающая до центра города, и какие-то завтрашние мертвецы злобно, туп, торопливо пытаются навредить побеждающему городу и вырвать у него еще несколько жертв.

Немецкое орудии еще било по Ленинграду в ночь с 22 на 23 января, а утром 25 января мы с несколькими товарищами из Радиокомитета вели радиорепортаж из города Пушкина – вблизи той самой площадки, на которой это орудие стояло.

В Ленинграде – тихо. По солнечной стороне Невского – «наиболее опасной стороне во время артобстрелов» – гуляют детишки из очагов. Дети в нашем городе могут теперь спокойно гулять по солнечной стороне! И спокойно можно жит в комнатах, выходящих на солнечную сторону.

Мы испытываем необычайное, ни с чем не сравнимое чувство возвращения к нормальной жизни. Каждая мелочь этого возвращения радует и окрыляет нас, каждая говорит о Победе.

Трамвайные остановки, перенесенные из-за обстрелов, возвращены на старые места.

Как будто бы мелочь, но вед то значит, что сюда, на эту пристрелянную остановку никогда не ударит смертоносный снаряд, это значит, что нет под Ленинградом врага. Нет блокады.

Я слышала, как на углу Невского и Садовой один пожилой мужчина с горячим упреком сказал двум гражданкам, бранившимся при посадке в «тройку»:

– Гражданочки, гражданочки! Со тарой останови в трамвай садитесь, а ругаетесь! Стыдно!

Мы еще недавно входили в кинотеатр «Октябрь», стоявший на солнечной стороне Невского, откуда-то сбоку, по каким-то темным дворовым закоулкам, похожим на траншеи, а теперь гордо входим в него с парадного входа, с Невского.

Быт может, только теперь, когда в городе стало тихо, начинаем мы еще глубже понимать, какой жизнью жили мы все эти тридцать месяцев. Но с особенной предстал перед нами сами весь наш путь в день 27 января, незабвенный день ленинградского салюта.

sj-03-626

Это был пятый день торжествующей, мирной, непривычной тишины в городе. Смутный и радостный слух носился среди горожан: «Говорят, сегодня вечером мы и будем салютовать». А на Невском и Литейном девушки из команд ПВО весь день разбирали ДЗОТы – безобразные ящики с землей, закрывающие витрины, – ДЗОТы, на которых уже успели укорениться за и годы дерева, похожие на траву, и лебеда, похожая на деревья, были теперь не нужны…

К восьми часам вечера все, кто мог, вышли на улицу. Как только голос диктора объявил «Слушайте важное сообщение из Ленинграда», у репродукторов столпились люди. Нетерпеливо спрашивали друг у друга, сколько минут осталось ждать, говорили вполголоса, жадно прислушиваясь рупорам. А когда диктор, отчеканивая каждое слово, начал читать приказ, некоторые догадливые вагоновожатые остановили трамваи, и пассажиры высыпали на улицу – слушать. Слушали в строгом, благоговейном молчании, и около нашего репродуктора, где я стояла, никто не зашумел и не закричал. Когда кончилось чтение, только женщина одна крикнула «Ура, товарищи!..» Она крикнула это голосом, сдавленным от волнения и счастья. И тотчас же грянули все 324 орудия, и тотчас же в мглистое январское небо взвились тысячи разноцветных ракет, и вдруг Ленинград весь как бы взмыл из мрака и вес предстал перед нами!

Первый раз за долгих два года мы увидели свой город вечером. Мы увидели его светлым-светлым, освещены вплоть до последней трещины а стенах, вес в пробоинах, весь в слепых зафанеренных окнах – наш израненный, грозный, великолепный Ленинград.

Мы увидели, что облик его неизменно прекрасен, несмотря ни на какие раны, и мы налюбоваться им не могли, нашим красавцем, одновременно суровым и трогательным в праздничном громе, и чувствовали, что нет нам ничего дороже этого города, где столько муки пришлось принять и испытать такое небывалое, гордое человеческое счастье, как в этот вечер 27 января. Незнакомые люди обнимали друг друга, и у всех в глазах светились слезы.

… С неиссякаемым чувством благодарности говорят ленинградцы о своих армиях, которые сейчас уже далеко от Ленинграда. Наверное, нет ни одного города в Советском Союзе, где бы так сроднились население и армия. Ведь два с половиной года наши армии, непоколебимо держа оборону, находились вместе с нами, перенося вместе с нами все терзания блокады.

И многие, многие ленинградцы помнят, как в страшную первую блокадную зиму сотни солдат и матросов делились скудным своим пайком то с голодными детишками, то с изнемогающими женщинами. Мы знаем, как приходилось нашим армиям держать оборону, рвать в январе 1943 блокаду. Мы знаем, чего стоила им теперешняя победа, – она досталась ценой благородной крови наших воинов…

И вот сразу же, как только стали прибывать в Ленинград первые раненые, явились тысячи ленинградских работниц и домохозяек ухаживать за раненными победителями. Они приходили в госпитали после напряженного дня работы, оставив свои дома и семьи, и не было сестер и сиделок нежнее  заботливее, чем они. И каждая из них приходила с какими-нибудь дарами и гостинцами. Одна несла полотенце, другая – наволочку или салфетку, третья – чашку или хоть мыльницу, – кто что мог, но все несли, просто от сердца. И не лишнее из дома несли, а необходимое самим, но ничего не было никому жалко для тех, кто освободил Ленинград от кошмара блокады.

В эти дни тысячи ленинградцев приходили  в больницы и институты с настойчивым требованием – взять у них кровь для раненых бойцов. Тысячи новых доноров появились в Ленинграде в дни победы. Сотни старых доноров обратились с просьбой взять у них кровь до срока.

А армии Ленинградского фронта уходят от Ленинграда все дальше и дальше, гоня и уничтожая врага. Беспощадны ленинградские солдаты к фашистам – за два с половиной года сердца наших воинов изболелись за родной город  его людей так, что боль эту может утолить только одно: победа над палачами. И не у бойцов и офицеров ленинградских войск большей радости, чем сознание, что наконец-то город вздохнул полной грудью…

А в Красном Селе пленные пехотинцы, трясясь от страха, клялись, что они «всегда были против обстрелов Ленинграда»:

– Мы даже ссорились с нашими артиллеристами. Мы умоляли их не бить по Ленинграду…. Мы так просили их не стрелять по городу!… Во-первых, каждый раз на наш огонь отвечали ленинградские батареи, и у нас было много жертв… Кроме того, наши артиллеристы очень часто били по городу просто так: пьянствуют ночью, потом офицеры говорят: «А ну, пойдем, поднимем ленинградских девочек…» И начинал обстрел из тяжелых орудий. О, мы умоляли их! Мы говорили: «Ленинград нам этого не простит…»

Вот в этом фашисты не ошиблись, не простит им этого Ленинград, никогда не простит…

 1

 P.S. Грамота Ленинграду от Президента США

От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту Ленинграду в память о его доблестных воинах и его верных мужчинах, женщинах и детях, которые, будучи изолированными захватчиком от остальной части своего народа и несмотря на постоянные бомбардировки и несказанные страдания от холода, голода и болезней, успешно защищали свой любимый город в течение критического периода с 8 сентября 1941 года по 18 января 1943 года и символизировали этим несокрушимый дух народов Союза Советских Социалистических Республик и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии.

Франклин Д. Рузвельт

7 мая 1944 года

Вашингтон

image1308084756

Я как рубеж запомню вечер: 
декабрь, безогненная мгла, 
я хлеб в руке домой несла, 
и вдруг соседка мне навстречу. 
«Сменяй на платье, - говорит, - 
менять не хочешь - дай по дружбе. 
Десятый день, как дочь лежит. 
Не хороню. Ей гробик нужен. 
Его за хлеб сколотят нам. 
Отдай. Ведь ты сама рожала...» 
И я сказала: «Не отдам». 
И бедный ломоть крепче сжала. 
«Отдай, - она просила, - ты 
сама ребёнка хоронила. 
Я принесла тогда цветы, 
чтоб ты украсила могилу». 
...Как будто на краю земли, 
одни, во мгле, в жестокой схватке, 
две женщины, мы рядом шли, 
две матери, две ленинградки. 
И, одержимая, она 
молила долго, горько, робко. 
И сил хватило у меня 
не уступить мой хлеб на гробик. 
И сил хватило - привести 
её к себе, шепнув угрюмо: 
«На, съешь кусочек, съешь... прости! 
Мне для живых не жаль - не думай». 
...Прожив декабрь, январь, февраль, 
я повторяю с дрожью счастья: 
мне ничего живым не жаль - 
ни слёз, ни радости, ни страсти. 
Перед лицом твоим, Война, 
я поднимаю клятву эту, 
как вечной жизни эстафету, 
что мне друзьями вручена. 
Их множество - друзей моих, 
друзей родного Ленинграда. 
О, мы задохлись бы без них 
в мучительном кольце блокады...

Ольга Берггольц, "Ленинградская поэма", 1942 год

Об авторе: Admin


© 2017 Русь молодая — Молодежь Союза — Информационный портал
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru