Пятница, 17 ноября 2017  RSS
Пятница, 17 ноября 2017  RSS
У войны не женское лицо. Воспоминания белорусских блокадниц. Ягодницына Мария Давыдовна
19:33, 11 сентября 2016

У войны не женское лицо. Воспоминания белорусских блокадниц. Ягодницына Мария Давыдовна


 img_2581_previewМария Давыдовна Ягодницына  – одна из немногих, кому удалось выжить в страшные дни блокады Ленинграда, тех, кто ценой неимоверных усилий смог победить голод и смерть.

Ей было одиннадцать лет, когда начался кошмар блокады. Они оставались с мамой вдвоем: отец и брат погибли. Вместе с другими подростками Марийка работала в осажденном Ленинграде: пришивала тесемки к ночному белью красноармейцев. Но вскоре во время очередного авианалета одна из бомб попала в их цех… Чудом уцелела. Потом врагами стали голод и холод…

После войны Мария Давыдовна попала в Беларусь — муж был военнослужащим. Тринадцать лет она  жила в Жодино, была директором кинотеатра «Юность». В этом городке на Минщине растет много деревьев, которые в свое время посадила Мария Давыдовна Ягодницына. Эти деревья  своего рода символ жизни, цену которой ей пришлось узнать в жестокой войне, как и сотням других детей блокадного Ленинграда. Здесь, на белорусской земле, Мария Ягодницына нашла себе много родственников, не по крови — по судьбе. Этим живет и сегодня.

img_2581_preview

 Сегодня Мария Давыдовна – организатор и бессменный руководитель общественного объединения «Белорусский союз блокадников Ленинграда», Минского городского общественного объединения «Несовершеннолетние жертвы блокадного Ленинграда», клуба «Дорогой отцов – дорогой жизни», член Координационного совета общественных объединений Республики Беларусь, Координационного совета российских соотечественников в Республике Беларусь, общественного объединения «Белорусский союз женщин», клуба «Патриот» Республиканского дома ДОСААФ.
Мария Ягодницына награждена медалью «Ветеран труда», памятной медалью «В честь 60-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады», юбилейными медалями СССР и Республики Беларусь. Кроме этого, ей вручены знаки «Жителю блокадного Ленинграда», «За мужество и любовь к Отечеству», другие нагрудные и памятные знаки СССР и Республики Беларусь, Почетная грамота Государственного Комитета Совета Министров БССР по кинематографии, Почетная грамота Министра обороны Республики Беларусь, Почетные грамоты руководителей государственных и общественных учреждений и объединений.

Всё начиналось так…

Мне было одиннадцать лет, когда гранула война, разделившая нашу жизнь «до» и «после». Хотя довоенная жизнь была не из легких, она вспоминалась, как сказочно прекрасная. Тепло. Пироги по выходным. Огромный абажур. За столом – вся семья. Шутки. Смех. Мягкий диван, на котором можно поваляться с книгой.

Рухнуло всё разом.

Брат ушел добровольцем в армию. Отец ушел в ополчение, потом –добровольцем на фронт.

Остались мы с мамой вдвоем. Холод, голод. Дивана уже нет – сожгли. Болтается ненужный абажур. В комнате жуткая мрачная тишина.

Все помнят суровую зиму 1941–1942 годов. Тяжко было всем. Мы – не исключение. Не хочется об этом вспоминать, но и забыть невозможно.

 

Первая утрата

Раннее утро, вернее, еще ночь. Бреду за хлебом, карточки зажаты в кулак. У булочной уже очередь. На руке пишут номер. Все молчат, жмутся друг к другу.

Дома – мама. Она уже почти не ходит. Чувствую приближающийся ее конец. Она объяснила, где находится детский дом, и рассказала, как себя вести, когда она умрет.

Стою в очереди и плачу. Вдруг вернусь домой, а мамы уже нет… Вытираю кулаком глаза. Прошу «поберечь» очередь. Бреду к маме. Очень скользко. Несколько раз падаю. Поранила руку.

Опять – в очередь. До открытия магазина еще более часа.

Находит дрема. Сквозь обволакивающий сон слышу: «Держите девочку! Голову, голову держите! До чего же тяжела!» Сознание возвращается, и тут – обида: «Тяжелая, значит толстая». А я ведь очень худая…

Наконец, открыли. Вот и прилавок. Желанный черный кусочек на весах. Тянусь за хлебом. Внезапно худые длинные пальцы мелькают над моей головой. Хлеба на весах уже нет. За спиной – фигура: тощая, длинная, плачущая. рот набит хлебом. Моим хлебом. Что будет с мамой?

 

Похоронки

Февраль. Приближается день моего рождения. Знаю, что подарков не будет, ног жду. Пытаюсь навести порядок. Мама немного повеселела. Фантазирует, как после войны жить будем. Какие платья мне купит.

Стук в дверь. Открываем. Женщина протягивает две бумажки и уходит. Радуюсь: «Письмо с фронта!» Спешу к маме. Надрывный крик. Похоронки. Две сразу. Папы больше нет. Нет и брата.

 

Обмен

Менять больше нечего. Голод нестерпимый. Единственная ценная вещь – зингеровская швейная машинка. Обвязываю веревкой, спускаю по обледеневшей лестнице, затаскиваю на санки. С трудом удалось поменять. Повезло.

Вот я и дома, кладу на стол плитку столярного клея и кусок дуранды. Лепим лепешки, запекаем на буржуйке.

Радости нет конца!

 

За водой на Фонтанку

Было очень холодно. Валил снег. Так не хотелось идти за водой, но мама очень просила. Пошла. очередь. Кто с чайником, кто с бидончиком.

Вот и я с водой. Теперь выбраться бы на берег. Очень скользко – люди падают и вода, растекаясь, сразу замерзает. Ручка чайника примерзла к намокшей варежке.

Вверх подымаются тонкие прозрачные детские руки. И вдруг… Никто ничего не понял.

Над нашими повозками пронесся самолет, и в нас полетели пули. На меня упало чье-то большое тяжелое тело.

Минуты казались часами. Выстрелы умолкли. Серебряная страшная птица улетела.

Я вылезла из-под чего-то очень тяжелого. Чьи-то тела. Это сестры Нина и Любовь. Мы начинаем их трясти… густая черная кровь хлестнула из простреленной груди.

Наши воспитательницы, чужие, но родные люди, закрыли нас своими телами. Дети остались живы. Только на дороге кричала девочка. Ей оторвало обе ноги.

Прямо на нас откуда-то из поворота выскочила машина. Остановилась. В ней генерал и еще какие-то важные военные.

Кольцо детей взяло машину в плен. Мы попросили забрать девочку и отвезти в госпиталь. Все плакали.

– Мы не можем этого сделать. Здесь нет госпиталя. Ей нельзя помочь. Дети, если вы нас не пропустите, то сорвется важное задание.

Кольцо расступилось. Машина уехала. Девочка умерла. Ее похоронили вместе с воспитательницами.

А мы, дети, поняли, что генералы ехали, чтобы предупредить о самолете с красными звездами, под которыми на само деле была свастика.

Обоз медленно катился дальше. И небо уже не было таким ярко-синим. Оно стало черным.

f3b35ff212290b32ddb819db8ee111f8

 

Русские – налево

Колонна с детьми медленно двигалась вглубь Краснодарского края. Подальше от войны. Но война шла по пятам. В прямом смысле. Под Майкопом нас окружили немецкие мотоциклисты. Вытащили больших и здоровых из повозок. Здоровенный детина в каске ходил и заглядывал всем в лицо. Некоторым говорил: «Выйти направо». Так нашу группу разделили на две. Мы были слишком малы, чтобы понять, в чем дело.

– Прощайте, дети, – донеслось из маленькой группы.

Это крикнула наша воспитательница. Она хотела еще что-то сказать, но автоматная очередь оборвала такой родной голос навсегда.

Послышались крики, плач. Через несколько минут все стихло. Маленькая группа живых людей превратилась в кучку мертвых. Мы с ужасом жались друг к другу, ничего не понимая, плакали.

Город Майкоп находится на возвышенности. Внизу горели виноградинки, кукуруза, подсолнечник.

Огонь окружил нас.

– Schnell, schnell, –  подталкивая прикладами, немцы приказали нам ехать в станицу Калермесскую. Группа расстрелянных ленинградцев осталась лежать на Майкопской земле. Они были евреями.

Конечно, фашисты рассчитывали на дармовую рабочую силу, которая вырастет из детей, вобравших в себя немецкий образ жизни. Но мы были советским детьми. И мы сопротивлялись.

Частушка

Фашистов гнали. Война стала откатываться назад, откуда пришла. А в станице вместо гогочущих немцев появились наши раненные. Госпитали росли, как грибы после дождя. Нам хотелось хоть чем-нибудь быть полезными. Приходили к раненым, пели, танцевали. Раненые смеялись и плакали одновременно. Жалели нас, что мы детдомовские. Мы были всесторонними «артистами», брались за все.

Мне в одном концерте выпала большая честь – петь частушки. Раненые их обожали. Они подпевали вместе с нами, смеялись.

Я вышла на импровизированную сцену. Глянула в зал. Вместо стульев – кровати. На них лежат раненые. Некоторые сидят, опираясь на костыли. Смотрят на меня.

Я молчу, в горле комок.

– Ну, дочка, давай. Не стесняйся…

– Давай, давай, – слышу подбадривающие возгласы. Молчу.

Вот и ребята уже дружно подсказывают. Молчу.

– Ты немая, что ли? – это вожатая.

– Я сегодня не буду петь, я прочту стихи, – тихо сказала я и прочла стихи о девочке, которая встретила воина-освободителя и признала в нем своего брата.

Мне аплодировали. Но вожатая пожаловалась директору, изобразив, что я хотела сорвать концерт. Директор вызвал меня.

– Что случилось, Машенька? Я не верю, что ты нарочно отказалась петь.

– Нет. Я не смогла. Посудите сами, разве можно такое петь: «Хорошо тому живется, у кого одна нога. Сапогов пару не надо, и портяночка одна». В зале были раненые, безногие.

Директор меня обнял. так может обнять только отец.

– Молодец, Машенька, я горжусь тобой.

Вожатой в школе больше не было. А меня директор взял на выходные к себе домой. И целых два дня я жила в его семье. Это было такое счастье!

(воспоминания Ягодницыной Марии Давыдовны,

председателя Общественного объединения «Белорусский союз блокадников Ленинграда»)

Об авторе: Admin


© 2017 Русь молодая — Молодежь Союза — Информационный портал
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru