Воспоминания о военной Беларуси князя Голицына

179-sergey_golitsyinПрактически у каждого русского человека фамилия Голицын ассоциируется с самым многочисленным и знатным княжеским родом в России, начавшем свое существование с великого князя литовского князя Гедымина. Представители мужской половины княжеского рода Голицыных были видными сенаторами, генералами, боярами, полководцами, градоначальниками, политическими и общественными деятелями, дипломатами. Когда слышишь фамилию Голицын, воображение уносит нас во времена царской России, и трудно себе представить, что один из представителей этого рода пережил величайшую драму и трагедию первой половины позапрошлого столетия – Великую Отечественную войну.

Сергей Михайлович Голицын родился в родовом имении Бучалки 1 марта 1909 года, в семье князя Михаила Владимировича Голицына. Во время репрессий 1920—1930-х годов их семья подверглась преследованиям. В разное время были арестованы его дед В. М. Голицын, отец, брат, муж сестры, двоюродные братья и сёстры. Некоторые из них погибли в лагерях. Позднее Сергей Михайлович отразил эти годы в своей книге «Записки уцелевшего».

1

Ещё в детстве, под впечатлением прочитанных книг, Сергей Голицын хотел стать писателем. После окончания школы, в 1927 году, он поступил на Высшие литературные курсы.

Первые детские рассказы Голицына начали публиковаться в 1930-х годах в детских журналах «Чиж», «Мурзилка», «Всемирный следопыт». Однако сразу стать профессиональным писателем Голицыну не удалось. В тридцатых годах он стал работать топографом, принимал участие в строительстве канала им. Москвы.

3 июля 1941 года Сергей Михайлович Голицын был мобилизован. В качестве топографа в составе строительных частей он прошёл боевой путь до Берлина и был демобилизован только в 1946 году. Был награждён орденами Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы» и др.

После войны Голицын работал инженером-геодезистом в Государственном проектном институте.

С 1959 года С.М. Голицын стал профессиональным писателем. Популярностью пользовались его детские книги о жизни советских пионеров – «Сорок изыскателей», «Городок сорванцов», «Полотняный городок» и другие. Он также писал краеведческо-исторические книги — «Сказание о белых камнях» и «Сказание о земле Московской».

С 1960 Сергей Михайлович Голицын каждое лето жил в селе Любец на берегу Клязьмы. Остальное время он проводил в Москве.

В 1960 – 1970-ых годах Голицын написал несколько беллетризованных биографий художников.

Особое место в творческом наследи писателя занимают воспоминания «Записки беспогонника», рассказывающие о его участии в военных событиях. Автор приступил к работе над военными воспоминаниями вскоре после окончания войны и завершил ее незадолго до смерти. Это правдивая летопись фронтовых будней с подробными деталями событий. Война показана со всеми ее ужасами, бессмыслицей, мрачными буднями, маленькими человеческими радостями, тяжелым трудом и… долгожданной Победой. В книге присутствуют воспоминания об освобождении от немецко-фашистских захватчиков Беларуси.

BCN_1381233405

  «…23 июня 1944 года, ровно через три года и один день от рокового часа нашествия гитлеровских полчищ, началось наше историческое наступление на Бобруйск, Минск и далее на Западную Белоруссию и на Польшу. Сколько раз мой покойный дядя Александр Васильевич Давыдов и мой зять Всеволод Степанович Веселовский убеждали меня, что мои военные воспоминания — это самое лучшее, что я создал, и когда-нибудь ими будут зачитываться.

… Наша рота перешла Друть вброд, так как вода едва достигала щиколоток. Поднялись на изрытую ходами сообщения, перелопаченную многими воронками гору. От слабости я сел и вздохнул полной грудью.

Тут воздух был хоть и смешанный с гарью, дымом и трупным запахом, а все же вроде свежий. И самое главное, исчезли комары. Да, да, я сидел, и ни один меня не кусал. Это избавление от комаров, столь мучивших нас последние два месяца, действовало животворно. И я чувствовал, как силы вливаются в мои мускулы. Впервые за последние дни я поел с аппетитом и выздоровел, выздоровел бесследно.

А уже наши бойцы рыскали по бывшей немецкой твердыне, шарили, копали в раздавленных дзотах, в уцелевших ходах сообщения, в воронках. Но, кажется, ничего существенного никто не нашел, слишком перемолота была земля, да и до нас бойцы передовых частей успели тут пошарить.

Дальше, дальше на запад. Всюду валяется искореженная немецкая техника, специальная команда убирает мертвецов. К вечеру набрели на деревню, к удивлению, отчасти уцелевшую и с жителями – все больше женщинами и детьми, которые во время последних боев хоронились в лесах, а сейчас возвращались и тотчас же начинали разыскивать припрятанный скарб. Мои хозяева, где я остановился ночевать, откопали самогонный аппарат и спешно стали его монтировать. Утром они явно дожидались нашего ухода, чтобы начать гнать самогон.

Рота двинулась дальше. Никакого приказа не было, но здравый смысл подсказывал идти вперед, а не сидеть на месте, идти на неведомый запад, куда двигалась вся 48-я армия.

Самое интересное на войне это, конечно, наступать, но добавлю – наступать во втором эшелоне, да еще позади минеров, более или менее добросовестно расчищавших полосу вдоль дорог. Будь у меня тогда блокнот, я мог бы записывать каждый час все новые, ранее неизведанные и очень интересные впечатления.

Настали дни, вошедшие в историю под названием «Бобруйский котел», на правом фланге от нас наступала 3-я армия 2-го Белорусского фронта, на левом фланге – 65-я 1-го Белорусского, та, которая сменила нас в районе Шацилок. Военные историки лучше знают, как армии пошли наступать, как и где окружили немцев. Мы тогда ничего этого не знали, видели только, что все воинские части устремились вперед.

Сейчас в моей голове удержались только ничтожные обрывки впечатлений от первых трех дней наступления, когда наша рота прошла через Бобруйск, вышла на шоссе Бобруйск — Минск и, не дойдя до Осиповичей, свернула прямо на запад. Вот эти обрывки, отдельные запомнившиеся эпизоды, в каком они порядке следовали — не помню.

Немецких трупов все больше и больше. Погода жаркая. От трупов смрад. Наших убитых не видно, их успели уже похоронить. Машины, подводы двигаются вперед, многие части, в том числе и мы, идут пешком.

Навстречу идет группа немцев, человек тридцать, впереди офицер с белым платком на палке. Останавливаются, спрашивают – кому сдаваться, мы направляем их дальше на восток.

На крытом грузовике везут четырех пленных немецких генералов. Машина с трудом пробирается навстречу нескончаемому потоку, поэтому я успел их разглядеть. У заднего борта два наших автоматчика, а в глубине темные фигуры с черно-белыми крестами на шее и груди. Один генерал худощавый, горбоносый, с выпученными белесыми глазами, другой маленький, толстый, в очках, остальных не помню.

В стороне от большака, в старом карьере гора немецких трупов. Видно, неохота было вести пленных, и конвойные с помощью проходивших бойцов всех их перестреляли.

Ведут пленных под конвоем. Сколько их? Вереница нескончаема, несколько сот или тысяч, лица грязные, небритые, мрачные, одежда вся в пыли. Месяца два спустя я видел кино, как вели через Москву подобных, попавших в плен при нашем наступлении на Белоруссию.

Проходим через Бобруйск. Девушка-регулировщица направляет нас по боковой улице. Город горит, но пожары уже заканчиваются. Говорят, наши успели захватить в складах несметные запасы продовольствия. Местного населения почти не видно. Отдельные люди, все больше женщины, копаются на пожарищах, две из них проволокли бревно.

За Бобруйском заметно больше брошенной немецкой техники. Ее настолько много, что двигаться машинам почти невозможно. Ведь в первые дни наступления была перерезана дорога на юго-запад – Бобруйск – Слоним, тогда немцы бросились по большаку Бобруйск – Минск, идущему через болота по высокой дамбе. Однако в районе Осиповичей наши танки этот большак тоже перерезали. Побросав и отчасти спалив и уничтожив всю технику, немцы кинулись пешком в сторону болота, сплошь заросшего лесом.

Чего только не валялось и на самой дороге, и у обеих подошв дамбы! Машины грузовые разных марок, автобусы разных размеров, машины легковые, набранные со всей Европы, телеги и фуры, наконец, орудия и минометы разных калибров, пулеметы станковые и ручные, автоматы, револьверы, кинжалы и прочее, и прочее, способное убивать. Все это было отчасти подожжено, отчасти испорчено выстрелами из автоматов, но остались и целые, валявшиеся на шоссе и возле шоссе.

… Помню книжечку, предназначавшуюся для немецких солдат: «Краткая история России». Там, сколько я мог понять, на каждой странице доказывалось, что вся культура и могущество России пошло от немцев, а славяне были дикими и свирепыми. Норманны — Рюрик и его братья — установили государственную власть, а уж Петр Великий и шагу не мог ступить без немцев, а все революционеры были евреями, и Октябрьскую революцию совершили двенадцать евреев, один грузин и один русский…

На второй или на третий день наступления мы поняли, что в спешке и в панике немцы не успели поставить мины и ничего не успели отравить, следовательно, бродить повсюду было вполне безопасно и очень интересно: ходишь, ищешь по кустам, словно грибы, и находишь — то восьмерку пик, то красивую банкноту с изображением Гете или Дюрера, я лично так набрел на банку рыбных консервов, а кто-то на бутылку вина.

Так мы подвигались по шоссе, сваливая с дамбы все то, что мешало движению. Подскочил ко мне один наш боец и, показывая на громадный немецкий автобус, сказал, что в нем полно тяжелораненых фрицев. Я подошел, открыл дверцу, увидел измученные, воспаленные лица, один из раненых расстегнул китель, и моим глазам представилась черная дыра на груди и розовая пена, выступающая при каждом выдохе. Я приказал командиру отделения сержанту Пяткину вынести всех раненых и положить их на обочине.

– Товарищ командир, я не выполню вашего распоряжения! — твердо отрубил тот.

Я весь закипел от негодования, что-то брякнул. Пяткин мне ответил, что у него немцы убили сына и сожгли дом. Я так и прикусил язык. Кто-то предложил опрокинуть автобус вместе со всеми ранеными. Иные из них успели кое-как выползти самостоятельно. А остальные… – «Раз-два – взяли!» — И автобус покатился с дамбы, а мы отправились ликвидировать следующее препятствие на дороге. В тот же вечер я попросил у Пяткина извинения за свою грубость.

… В газетах были опубликованы результаты нашей победы. Кроме Бобруйского котла, наши устроили немцам котел в Борисове и еще где-то, также в Белоруссии. Были опубликованы цифры — сколько немцев взято в плен, сколько убито, сколько уничтожено танков, пушек, минометов, сколько захвачено лошадей и прочее, и прочее.

… Дальше, дальше на запад. Специально отмечу четкую организацию тыла. В теории считалось, что одним натиском, без передышки больше двухсот километров пройти невозможно, нужно подтягивать неизбежно отстающие тылы.

Мы ехали все дальше на запад, постоянно строя подобные мосты длиною не более двадцати метров, разумеется, на сваях. Научились мы их строить с быстротой поразительной, за несколько часов, случалось, строили в дождь, случалось, ночью, случалось, по два моста вдень. И все знали, пока не кончим, отдыхать и обедать нельзя. Но полезность нашей работы была так реальна и наглядна и особенно в сравнении с бесполезностью прежней, на оборонительных рубежах, что никто не жаловался на усталость, не ворчал, хотя случалось, мы ночами не спали или работали в мокрой одежде.

Помнится, уже в Польше один ксендз мне сказал:

– Немцы строили здесь мост целых две недели, а вы выстроили за шесть часов.

Забыл, что я ему тогда ответил, сейчас хочется написать: «Вот потому-то мы и победили!»